Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог. (photoguide) wrote,
Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог.
photoguide

Category:

Про "Перекличку".

Раз навсегда таинственный
Обруч нам сжал сердца:
Каждый из нас — единственный
у своего Отца.

_AVP8840



ЭХО «ПЕРЕКЛИЧКИ»

Два чувства утвердились во мне, когда я дочитал подготовленную к печати рукопись этой книги, уже давно закреплённой в моём читательском сознании своеобразным пунктиром, — от одной ежегодной журнальной публикации к другой (стихи выходили обычно по весне, в одном и том же столичном журнале).
Чувства эти — радость нового удивления от самих стихотворений, собранных наконец вместе, и досада на затянувшееся отсутствие внятного «эха» от поэзии Кублановского. Вероятно, в моём случае, следовало бы говорить лишь о радости. Но ощутимо примешивается к ней горечь: слишком серьёзным событием стало для меня это чтение, начавшееся с подборки «Полная тишина» («Новый мир», 2004, № 5). Растянутое на пятилетие, оно придвинулось теперь как лавина, но не накрывающая врасплох, а — как со мною случилось — поступательно растворяющая в себе.
...Итак, не единожды мне мерещилось, что после вобравшего в себя несколько десятилетий поэтического труда, объёмного тома «Дольше календаря» (Юрий Кублановский. Дольше календаря. — М.: Время, 2005. — 736 с.), после этого многослойного стихотворного автобиографического романа преображённой жизни, новой книге родиться будет очень непросто. Поэт и сам не раз говорил об этом: мнилось, описано и сказано почти всё.
Но — человек предполагает... и стихи пошли вновь: узнаваемые своей несравнимой интонацией, музыкой, однако и мало похожие на всё предшествующее. Ибо и поэтика, и сам поэт претерпели своеобычную подспудную эволюцию, возможно, до конца словами не определимую. Собранные под одной обложкой, они уложились в абсолютно свежий узор судьбы, в новое энергийное поле, богатое и благотворное. Как же тут не радоваться, пусть и пронизана изрядная часть этих творений отчётливо-прощальной метафизической нотой, явственной (и даже не метафорической) «придонностыо». Но тут же — и благодарной любовью к неиссякающей красоте Божьего мира, к верной, обретённой не иначе как промыслом, спутнице, к нежданной возможности снова увидеть «оплаканные» в давнишнем уже изгнании «камни Европы», увидеть — на этот раз не прежним идейно-требовательным взором «русского мальчика», но прощальным — «старого зубра»-свободолюбца.
Поэт издалека заводит речь — и вот она в который раз снова с нами; читателю передано так много сердечного тепла и свидетельской боли, одинокого аристократичного труда и доверчивой исповедности... Да только где же мы сами? Присутствие в сегодняшней поэзии художника такого уровня, как Юрий Кублановский, казалось, должно подразумевать достойный разговор о веществе его стихотворного космоса, о сути длящегося сигнала и его причудливо мерцающей форме. Однако за исключением нескольких отзывов от близких по поколению стихотворцев — молчание, «оборона». А в аннотациях и биографических отсылах — по-прежнему лишь (слегка поблекшие от избыточного употребления) лестные и ёмкие оценки его стихов последними нашими нобелевцами. В чём же тут дело?
Думаю, в сложной и вместе с тем ясной личности поэта, продолжающего — вопреки нажиму реальности — сберегать в своей повседневности и в личном духовно-лирическом окоёме такие забытые, почти не существующие уже понятия, как откровение и служение. В своём социальном бытии Кублановский неустанно воплощает второе из них, несуетно ограждая себя почти «музейной» нынче бронёй независимости, А в стихах? Так мы же помним о знаменитой «распахнутости» поэта — «настежь», а она осуществима, очевидно, лишь при ниспосланности лирической речи, Остальное — уже ремесло, пусть и неразрывно связанное с этой ниспосланностыо и даже — отчасти вырастающее из неё.
Нет, бея этих ключевых слов в разговоре о поэзии Кублановского не обойтись; они вплавлены здесь в самый корень лирического посыла.
Не надо вслед за обновленцами нам перекрещиваться снова. Мы остаёмся ополченцами не всеми преданного Слова.
Эти любимые мною строки было написаны в сомом начале нового века, но далее изымать поэтическое высказывание из ткани стиха, превращая лирическое движение в публицистику, — рискованно, оно может обратиться в риторику. А Кублановский, сколько бы он ни написал статей на исторические, литературные или социальные темы, прежде всего и вся — лирический поэт, тот самый «мученик тополей» из диптиха «На возврате дыхания». Доверчивое, не стеснённое набивающим оскомину игровым дежурным подтекстом современной культуры, одинокое и вдумчивое чтение его стихотворных посланий — подарок, событие, исподволь меняющее читателя к лучшему.
Оставаясь в границах и окрестностях излюбленного, как он сам не однажды говорил в своих интервью — «канона», поэт непрерывно совершенствуется, модернизируя свой и без того богатый инструментарий, варьирует технику, усложняет, а чаще опрощает стиль, добиваясь максимальной непринужденности интонации.
Откликаясь большим размыслительным эссе на вышепомянутое «Дольше календаря», покойный ныне Ст. Золотцев утверждал, что в своём сугубо стихотворческом умении Кублановский мало с кем может быть сравним в нынешнем русском цехе российской поэзии: «Читаешь и радуешься: просто роскошь стихового арсенала! Огромное разнообразие ритмических ходов и вариаций размеров, сочетание регулярной ритмики с тактовиками, дольниками, паузниками и фразовым стихом; многие страницы книги свидетельствуют о том, что система Тредиаковского, за два с лишним века тысячекратно обогащенная и усовершенствованная мастерами и соловьями поэтики, отнюдь не исчерпала своих возможностей».
Каждое стихотворение «Переклички» — новое тому свидетельство, но говорить об арсенале необходимо лишь после неспешного погружения или, вернее, вселения в созданный — с участием этого арсенала — многосоставный мир душевного «дома» поэта. А это, повторяю, сегодня редкость, во всяком случае, в своём публичном проявлении. Тут одними цитатами с их филологическим разбором, боюсь, уже не отделаться, следует копать глубже.
Впрочем, такое бывало и прежде. В самом начале 1920-х годов, в прочувствованно-богатой книге «Александр Блок как человек и поэт», причём, во второй, сугубо стиховедческой её части, литературный критик Корней Чуковский тревожился и писал: «...Блок, как и всякий поэт, есть явление единственное, с душой непохожей ни на чью, и если мы хотим понять его душу, мы должны следить не за тем, чем он случайно похож на других, а лишь за тем, чем он ни на кого не похож. <...> Разве мы не стремимся увидеть в нём именно то, чего никто кроме него не имеет, то редкостное и странное нечто, которое носит наивное, всеми забытое, конфузное, скомпрометированное имя: душа. Знаю, что теперь непристойно это старомодное, провинциальное слово, что, по нынешним литературным канонам, критик должен говорить либо о течениях, направлениях, школах, либо о композиции, фонетике, стилистике, эйдологии — о чём угодно, но не о душе, но что же делать, если и в композиции, и в фонетике, и в стилистике Блока — душа! Странная вещь душа: в ней, только в ней одной, все формы, все стили, все музыки и нет такой техники, которая могла бы подделать её, потоми что литературная техника есть тоже — душа».
Которая, добавил он ниже, «живёт лишь однажды - религиозной, торжественной жизнью - для себя, а не для заполнения готовой графы».
.. .Вчитаемся ещё раз: «Мы остаёмся ополченцами не всеми преданного Слова».
Всё-таки — цеховое «мы».
И нынешняя книга поэта — одноимённа щемяще-пронзительному стихотворению, обращенному к петербуржанке из этого ополчения — Елене Шварц. Тепловой сплав смыслов и потоков здесь, конечно, своими словами не перескажешь, неблагодарное это дело. Ты только что отвёл глаза от страницы, в тебе ещё звучит эта маленькая симфония из наплывающих друг на друга визуальных и музыкальных образов: всплеск-воспоминание о пропитанном культурой имперском городе-символе, крик чайки, относимой ветром, фигура поэта возле старого мола, сумерки и опустелый городок в окраинной какой-то европе...
Нет, ни пересказать, ни выразить. Только лишь заново прочитать, не торопясь и лучше всего вслух, — тогда станет слышно, как повторяется в такт набегающей волне слово («на имя, имя твоё»), как почему-то слились в одно - выветренный обрыв и выверенные, равномерные вспышки старого маяка...
А ведь, между прочим, они и жили-то всегда рядом, эти выбранные поэтом определения, различавшиеся одной только буквой. Жили и словно бы ждали того, кто, пропустив их сквозь свой музыкальный космос, укрепит друг подле друга — под «ближними звёздами», до которых, как мы помним из другого этюда — «тысячи лет езды».
И кажется, что ещё до того, как ты успел разглядеть, как океанский (напоминающий тот, питерский, вросший в стенки каналов) ил лежит под ранними звёздами, — ты уже почувствовал сердечный посыл лирического героя. Тогда и приходит другая, следующая, перекличка: перекличка поэтов.
Теперь можно, не торопясь, прошёптывая аллитерации рокочущих согласных, понову отправляться в — неожиданно ставшее твоим собственным — одинокое путешествие. В прошлую и в нынешнюю эпохи, одновременно:

Есть в приграничье мира
гордость проводников —
Северная Пальмира
с цвелью проходников.

Нет, неслучайно имя ещё одного жителя той Пальмиры проявилось в этих заметках. В последнем, обезоруживающем «неслыханной простотой» стихотворении Блок вынул из словаря ровно то же самое слово, что и дало название книге, о которой идёт у нас речь. Он закрепил его почти той же самой стихией, олицетворяющей движение времени, и осенил именем Пушкина: «Это — звоны ледохода / На торжественной реке, / Перекличка парохода / С пароходом вдалеке...»
Причудливая, богатая обертонами и образами, тайная свобода Юрия Кублановского продолжает длиться вослед теням его великих предшественников. Но не забудем и того что многие из них тоже далеко не всегда были избалованы литературным проницательным отзывом. И сумели без этого обойтись, дорожа прежде всего своим верным читателем. И музыка не покинула их.
О палитре этого дарования, где нежная акварель неожиданно сменяется тяжелой, парчовой фактуры росписью, где звук, оформляясь в слово, работает «на опережение» и тянет за собой новый опыт жизни стиха и смысла, о красках и об эпитетах, о сюжетных и музыкальных пружинах — разговор этот весь ещё в будущем. Всё в нём будет интересно, неза-тёрто и смело. Как это всегда происходит у самого автора, способного говорить о главном и многом на беззащитном, казалось бы, пространстве стиха:

В темноте родового гнезда
ты со мною на вы:
— Вы не спите?
Нет, не сплю: дожидаюсь, когда
над некрепкою кровлей звезда
вдруг проклюнется в мутном зените.

P. S. Не так давно, в завершение написанного для российского ТВ «Слова о Пушкине» Кублановский говорил о том, что со стихами великого поэта становится не страшно жить, «вернее, почти не страшно». И дальше, как всегда, чеканно и точно: «...Они укрепляют душу, развивают ум, награждают мудростью, учат мужеству и дарят ту красоту, которая духовно закаляет характер».
И, если бы я хотел сказать о стихах Ю. К. самое короткое слово, то, пожалуй, не смог бы подыскать ничего органичнее финала этой ёмкой формулировки — о красоте и мужестве. Пусть эта слова так и останутся здесь, свободно перекликаясь с названием моих заметок. А если кто-то подивится моей горячности, я уравновешу её высказыванием знаменитой французской писательницы Маргерит Юрсенар, автора «Последней милости» и «Философского камня»: «Ни жизнь, ни смерть не выглядят пошлыми, если человек заканчивает свои дни в бедности, хуле, или — что, пожалуй, хуже всего, — в обстановке замалчивания».

Павел Крючков
Tags: ИсKUNSTво, Книги, Культур-мультур, Творческая интеллигенция
Subscribe

  • Мои твиты

    Пт, 16:39: Сталин и Гитлер — братья навек. (Листая старые камчатские газеты, 1940 год.) АВМЯК 1488666740. https://t.co/uJJh4ldJmc Сб,…

  • Мои твиты

    Пт, 01:08: Тоталитарные ре///имы угнетают свободных людей. Кровавая гэбня методично и неуклонно уничтожает аккумулятор в макбуке 2012 года.…

  • Мои твиты

    Чт, 08:07: Камчатка в 1923 году (продолжение) https://t.co/QhosXjLQTc Чт, 11:17: КАМЧАТКА ДЕНЬ ЗА ДНЁМ  15–21 АПРЕЛЯ ♥ ПЕРЕЗАЛИВ…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments