?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Мэнго (новелла)

Друзья! Если вам случится пожимать руку молодой чукчанке, которая отрекомендуется вам как член правительства, вы попросите у нее разрешении взглянуть на пальцы левой руки. И если на этой руке не окажется мизинца — это Мэнго! — та самая, жизнь которой прекрасна, как сказка!

mengo-kp-30-09-1938

Не спрашивайте у Мэнго, где и когда она потеряла палец. Она сама часто всматривается в округленную ладошку, размышляя: рождена ли она без мизинца, или кто откусил его? Но всякий раз подобные исследования наталкивались на тайну. Во всем мире знали эту тайну всего только два человека — отец и мать, сошедшие в могилу, не обронив дочери ни слова об этом.
А между тем — этот палец был той ценой, которую Мэнго уплатила беззубому псу Куга за свою прекрасную жизнь.
И вот как это произошло.


Лет за десять до советской власти, камчатский губернатор Лех сам объезжал стойбища и кочевья Чукотки. «Верноподданное» население лениво платило ясак. Туго приходилось Леху от императорского двора. Последнее предписание намекало на немилость. По случаю войны с немцами предлагалось всеми мерами утроить сбор.
Двадцать четыре разъяренных пса, как ураган, несли губернатора по тундре. При его появлении кочевники падали на колени. Богатые оленеводы, шаманы, желая поскорее освободиться от царского начальника, охотно откупали неимущих должников, будучи твердо уверены, что со временем соберут с должников тройную прибыль.
Чаунский шаман Тыгля один внес весь долг не менее чем за сотню охотников и оленеводов. Он и устроил пышные проводы начальнику. Более двухсот нарт примчали гостей к его яранге. Сам Николай II не видал таких почестей, какие были оказаны его таежному наместнику. После церемониального заклания «священного» (белого) оленя, Леху были преподнесены — в сыром виде — оленьи глаза. Черные, как сливы, они были проглочены им в один прием. На второе были поданы олений язык и сердце. На третье — стакан густой крови и бокал вина. Затем были устроены гонки. Но охмелевший начальник был печален. Он попросил устроить для него что-нибудь посмешнее. Долго думал Тыгля. Наконец, крикнул своего батрака Кильвитку, спросил:
— Слушай, Кильвитку! Не ты ли на днях спрашивал у меня разрешения жениться?
Кильвитку, пожилой человек, молча стоял перед своим господином. Лохматый росомаший малахай висел за плечами. Длинные пряди волос окаймляли лицо, делая Кильвитку похожим на индейца. Между высоким лбом его и широкими скулами блестели хитрые сдавленные глаза. Он окинул взглядом тучную фигуру Леха. Очень понравилась крутая грудь, увешанная бляхами, брюки с красными лампасами. Но противна была пухлая, пьяная рожа.
— Ну, сказывай! Хочешь, так сейчас все устрою, — наседал на Кильвитку шаман.— Гостя повеселить надо.
Кильвитку молча улыбнулся. Жениться — было его мечтой. Невеста жила в соседнем стойбище, Гытгой. Она была вдова, имела маленький табун оленей, и это предвещало потомственному батраку свободу и счастье.
— Хочу, — ответил Кильвитку.
— Ну, вот и хорошо, — взвизгнул Тыгля и захохотал. — Сейчас женим. Позовите сюда Киххе. Живо!
В ярангу вошла высокая худощавая женщина. Она была такая же, как и Кильвитку, бесправная раба шамана.
— Слушай, Кчххе. Ты плохо спишь по ночам. Ты сохнешь, как каменушка — береза. Надо тебе выходить замуж. Вот тебе жених, — и Тыгля указал на Кильвитку. — Женитесь, уезжайте в мой дальний табун и пасите его.
На лбу Кильвитку сразу выступил пот. Рванувшись вперед, Кильвитку сорвал с плеч малахай и, стиснув зубы, бросил его в шамана.
— Ух, ты, келы! Это не моя невеста. Моя — Тегретау.
— Молчать! — заорал Тыгля и пнул батрака в живот. — Тегретау? Я покажу тебе Тегретау...
Заливисто захохотал Лех. Разноголосым смехом поддержали его богатые гости. Молодых усадили рядом. Шаман взял бубен и под гром рукоплесканий совершил камлание. А когда новобрачных отправляли на пастбище, он обратился к ним с напутствием:
— Дочерей не рожать. Родится дочь — выбрасывайте в тайгу. Дочерей у меня у самого много. Для вас — она лишний голодный рот, да и мне расход. Сын родится — любить буду. Подарками задарю. Оленей беречь, как бровь. На еду не убивайте. Харчи отсюда посылать буду...

* * *

Потеряв надежду на выход из рабства, Кильвитку смирился с судьбой. Понемногу стала нравиться Киххе. В этот год она растолстела и залегла в свой полог. Долгие ночи просиживал Кильвитку около ее постели. Молчали, а когда встречались глазами, в их грустных взглядах можно было прочитать: «Ну, кто, кто?..» Отвечали сияющие улыбки: «Ну, конечно, сын».
Но в жизни часто бывают ошибки. Писк девочки был для Кильвитку подобен взрыву. Оглушенный отец выскочил из землянки. Сердце разрывалось на части. Словно подстреленная птица, Кильвитку рухнул в сугроб и долго рыдал, как ребенок. Не менее его была ошеломлена Киххе. Переборов слабость, она приподнялась на локтях и, взглянув на красненькое тельце новорожденной, вскрикнула, до крови прикусив губы.
Прошло три дня. Съежившись, словно ожидая удара, Кильвитку сидел у тлеющих углей очага. Он вслушивался то в грозное завывание пурги, то в глухие стоны жены, убаюкивающей ребенка.
За ярангой послышался скрип снега.
Кильвитку отказался выбрасывать дочь. Узнав об этом, шаман примчался к нему для расправы.
— Почему? — заорал он.
— Не хочу. Дочь тоже человеком будет, — сухо и гордо ответил Кильвитку.
Несколько ударов палкой по голове сломили упрямство батрака. Глотая слезы, он завернул спящую девочку в обрывки шкур, унес в тундру и быстро вернулся в землянку.
Шаман еще сидел у камелька. Кильвитку молча опустился рядом.
— Ты, Кильвитку, перестал слушаться меня, — сказал Тыгля. — Я приказал тебе убить Кугу, а он все еще жив?
— Мы не кормим его — сухо ответил Кильвитку.
— Врешь. А пошто живой? Чем кормится?
— Он... за мной подбирает.
— Куга не ест этого, — зло крикнул Тыгля и сверкнул хищными глазами.
На щеках Кильвитку задвигались желваки. Его разбирала обида.
За последние дни Куга действительно ходит по пятам. И сегодня, когда Кильвитку пошел в тундру, старый пес лениво побрел за ним по гладкой лыжне.
На крутом косогоре кедровая ветка хлестнула Кильвитку по лицу. Он откинулся в сторону и едва не упал. Девочка проснулась, заплакала.
Положив дочурку под кедровник, Кильвитку, не оглядываясь, побежал домой.
Натолкнувшись на странного звереныша, Куга разорвал шкуры и... попятился. Маленькая голая ручонка, выбившись наружу, беспомощно затрепетала в холодном воздухе. Куга нежно лизнул ее несколько раз. Потом раскрыл пасть и, положив пальчики на тупые клыки, — давнул. Визг ребенка немного испугал его.
Выждав момент и убедившись, что звереныш не опасен, Куга схватил сверток в зубы и со всех ног бросился в землянку. Он вбежал в нее в тот момент, когда Тыгля уже собирался уходить. Спускаясь из дымохода вниз, Куга задержался на крестовинах жердей. Он как бы спрашивал: «Можно войти? Я вам не помешаю?»
Но едва люди заметили его, ахнув, отпрянули назад, Киххе, взмахнув руками, упала навзничь и забилась в тяжелом припадке. Кильвитку схватил винчестер. Шаман, попятившись, заорал:
— Гынта-квыргын! Келы!
Куга улизнул на гнездо. Положив свою жертву перед собой, высунув язык, он жадно глотал воздух. Кильвитку дернул затвор.
— Стой! Не стреляй, — заорал Тыгля.— Кто велел Куге принести ее обратно? а? кто?
Кильвитку вздрогнул.
— Правду ты говоришь Тыгля. Кто ему велел? — забормотал он. Помолчав, добавил: — Может, бог Кутха?
— Кутха? Кутха? — эти слова испугали шамана, он не нашелся, что ответить.
— Он, он, — уверенно вскрикнул Кильвитку.— Кто же больше, если не он! — и, схватив дочь, бросился к жене. Но Киххе, перекосив губы, скрежетала зубами, выпуская изо рта пену.
— Так... это Кутха мне велел, — лениво, но с какой-то торжественностью произнес шаман. — Он мне велел оставить ее жить. Запомни это, Кильвитку, и хорошенько карауль мой табун.

* * *

Прошло десять лет. В землянке пастуха росла девочка. Киххе дала ей холодное имя — Мэнго.
По утрам, дрожа от холода и ежась от дыма, Мэнго вылезала из-под обрывков шкур. Она не плакала, не звала матери. Одетая в пеструю шкуру Куги и в отцовские рваные торбаза, она была похожа на лохматого медвежонка.
С пеленок Мэнго росла сама по себе, как чужая среди чужих. Упадет ли в снег, отморозит ли голые ручонки, зальется ли слезами — никто ее не ласкал, не оказывал помощи. Но никто ее и не бил.
Как всякий ребенок, она любила играть. Швырнет, бывало, оленьи рога в сугроб, и не успеют они утонуть в рыхлом снегу, как уже заарканены тонким чаутом.
В теплые дни Мэнго строила снежную ярангу. По сравнению с старой берлогой, в которой она жила, это был дворец.
С первых дней, как Мэнго встала на ноги и научилась падать, она отвергла глупую привычку людей входить в землянку через дымоход. В своей — она сделала входную дверь сбоку. Это была обыкновенная круглая дыра, но тем не менее очень удобная для входа. Наконец, Мэнго. ввела еще одно новшество: она проломила в снежной: стенке дыру и вставила в нее льдину. Даже старый Кильвитку, никогда не ласкавший дочь, — зайдя на четвереньках, в ярангу, потрепал умницу по щеке.
Однажды разбушевалась пурга. У Мэнго не было малахая, она не могла выбегать на улицу. А ей хотелось увидеть, что делается с ледяным дворцом. Наверное, в него намело снегу, занесло входную дверь. Да и мало ли что могло там случиться за эти дни.
Вероятно, об этом грустила Мэнго, сидя у очага, когда за ярангой грянул выстрел, за ним — другой, третий...
— Волки, в табуне, волки! — вскрикнула Киххе и, вскочив, хотела бежать.
Но Мэнго вцепилась в ее ирень.
— Тебя унесет ветром. Чаут взял отец, нечем привязаться...
Киххе остановилась. В дымоход влетел ветер, обдал ее снежной пылью и, обидчиво заскулив, умчался вглубь тундры.
Над крышей заскрипел снег. В дымоходе показались ноги Кильвитку. С ним в ярангу спустились два незнакомых человека. Они была одеты в кухлянки и торбаза. На голове у одного был малахай с красной звездой, а голова другого была забинтована белой окровавленной тряпкой. Это были камчатские партизаны. Раненый стонал и поспешил опуститься на землю.
Кильвитку чувствовал себя в чем-то виноватым и, оправдываясь, бормотал:
— Я думал, волки! Стрелял... Ладно, что пурга помогла вам, а то бы убил я вас.
Человек в малахае улыбнулся. Он что-то говорил на незнакомом для Мэнго языке. Кильвитку понимал его и вкратце пояснял жене:
— Это красные партизаны. В Гижиге высадился царский начальник есаул Бочкарев. Эти тумгетум воевать с Бочкаревым будут. Теперь к своим идут. Шибко долго ничего не ели. Помирают совсем.
Раненого мучил голод. Он разорвал ворот, облизывая губы, стонал. Его начинало тошнить. Товарищ спросил у Кильвитку:
— Нет ли чего-нибудь поесть?
Помолчав, Кильвитку ответил:
— Я батрак. Хозяйский табун у меня большой, да не велено оленчаков убивать. Убью — Тыгля меня убьет. В табуне у меня товарищ есть: Тамату. Узнает — хозяину скажет. Сами другой день голодаем. Пурга не дает за харчами в стойбище съездить.
Он еще что-то хотел сказать, но в дымоходе показался Тамату.
Как бы не замечая гостей, он спустился в ярангу и молча сел к огню. Это был горбун. Большая голова с вытянутым лицом и приплюснутым лбом раскачивалась на тонкой длинной шее. При малейшем движении туловища голова беспомощно качалась. Плечи, словно угловатые крылья совы, торчали вверх, касаясь плотно прильнувших к затылку ушей.
— Тамату, — начал Кильвитку, — приятели совсем с голоду пропадают. Будешь ли сказывать Тыгле, если убьем оленчика? Как думаешь, так и скажи. Я сорок лет и зим самовольно не убивал хозяйских оленей, и теперь тебя спрашиваю.
Тамату облизнулся и кивнул головой.
Через час в яранге было тепло и сытно. Вместе с сытостью пришло и веселье. Кильвитку ударил в ладоши, Мэнго станцевала танец пастуха, а потом «норгали» (норгали — национальный танец ламутов, позаимствованный чукчами,). Даже молчаливая Киххе улыбнулась и запела:

Норгали, норгали, норгали!
Бубен шумит: бум, бум, бум.
В сердце метель ли, пурга ли...
С нами сидят тумгетум.

(Тумгетум — приятель, друг, товарищ)

Наутро стихла пурга. Остатки оленьего мяса Мэнго и Киххе затолкали в сумку уходящих партизан. Расцеловав никогда не умывавшуюся Мэнго и поблагодарив гостеприимных пастухов, партизаны ушли в горы.
Утром Тамату встал раньше других. Он сказал, что идет в табун. Но едва успел выйти на улицу и стать на лыжи, как со всех ног пустился в стойбище.
Как смерч, примчался на загнанных оленях разъяренный шаман.
— Убирайтесь к чорту! — заорал он, ворвавшись в ярангу.
Тяжелые удары палки обрушились на головы бедной семьи. Ни раскаянье, ни слезы, ни мольбы не помогли семье Кильвитку. Тыгля выбросил их избитых, на снежную тундру, швырнув к ногам несколько обрывков шкур, прогоревший чайник и лыжи.
— Мне не надо таких работников! Убирайтесь куда хотите. Вы — мой расход!
Через час в ярангу вселились другие пастухи. Им было приказано не впускать к себе и не кормить наказанного батрака.
Киххе металась на истоптанном снегу, рвала всклокоченные волосы, кусала руки. А потом вдруг обняла корявую березку, захохотала, припевая:
— Норгали, норгали, норгали...
Мэнго подползла к окровавленному отцу, шепнула, вытирая с глаз слезы:
— Тата, ночью возьмем в табуне трех оленчиков и убежим в тайгу! Мы сделаем ледяную ярангу и будем в ней жить.—
Утоптав под кедровым кустом снег и постелив на него обрывки шкур, Кильвитку перетащил сюда обезумевшую жену. Она продолжала твердить свое «норгали»...
Прошла ночь. Новый день догнал батрака в сопках. Сидя верхом на олене, он думал об одном: ехать, вперед, вперед!..
Тыгля не послал погоню. Трижды плюнув, он произнес суровое проклятье и никому не велел распространять слух о бегстве раба.

* * *

Беглецы нашли приют в большой трещине вулкана «Массаг» на берегу реки Попланы.
Длинные волосы Мэнго пригодились и были пушены в дело. Сама Мэнго ловко плела из них силки для куропаток. Из двух волосков получалось девять петель. Прикрепленные к палке, они были смертью для белых птиц.
Отец, проломав лед, костяным крючком ловил жирных гольцов. Три оленя были пущены в приплод. Они свято охранялись. На пастбище около пещеры вырос шалаш. По ночам Мэнго и отец дежурили там. Так прошел год. Табун увеличился до пяти голов. Но второй год унес все труды — на оленей напала стая волков и разогнала их по тайге.
Потрясенный горем Кильвитку бросился на поиски. Но не вернулся и сам.
Наступила осень. Стала Поплана. Здоровье Киххе все ухудшалось. Наконец в одну лунную ночь она сбросила с себя одежду и, выбежав на улицу, бросилась за своей тенью. Стараясь догнать ее, она выбежала на молодой лед и утонула в реке.
Оставшись одна, Мэнго не знала куда идти, что делать. Ее пугал необъятный простор, пугало высокое небо и даже яркое солнце!
Однажды к ее пещере, щебеча, прилетели три маленькие птички. Мэнго показалось, что они приветствуют ее. Радостный крик вырвался из ее груди. Но он только напугал птиц. Мэнго даже не успела заметить, куда скрылись они...
Весной зашумела льдами Поплана. С утра до вечера Мэнго сидела на обрыве скалы и наблюдала, как торопливо и шумно проплывали куда-то льды. Куда они плывут? Может быть, там есть люди, олени, яранги? Не уплыть ли с ними? — Эти вопросы мучили Мэнго. И вдруг она заметила на льдине двух зайцев. Оба они сидели на задних лапках и тревожно вслушивались в звенящие голоса льдин...
Увидев их, Мэнго быстро прыгнула на соседнюю льдину. Льдина медленно повернулась и, ударившись о берег, раскололась. Вода хлынула к ногам Мэнго. Девочка выскочила на берег. Долго плакала и бежала по берегу, стараясь догнать льдину, на которой плыли зайцы. Но льдина затерялась где-то среди других.
Через несколько дней Поплана очистилась ото льда. Теперь по ней плыл таежный хлам.

* * *

Весной 1929 года в устье Попланы бросили якоря два советских парохода: «Смоленск» и «Индигирка». На берег высадилось полторы тысячи строителей и рыбаков. Высокая отмель быстро заросла палатками, складами и лесоматериалами. На отлогой косе поднимались цехи рыбоконсервного гиганта.
В горловине устья день и ночь стоял рев баров. Таежная река стремительно врывалась в морские просторы, сокрушая напор соленых волн. Боролись две стихии, поднимая свои валы навстречу друг другу. Неподалеку от устья копошились строители.
И вот, когда кипела во всю работа, кто-то крикнул:
— Эй! смотрите, смотрите! Робинзон плывет!
— Робинзон! Робинзон! — раздались голоса и прокатился дружный хохот. Но по мере того, как сокращалось расстояние, смех стихал, люди пристально всматривались в незнакомца. Толпа начинала понимать, что пловец тревожно работает своим веслом. Он чувствует приближение баров. Он боится их. Чей-то голос заставил насторожиться:
— Человек на дереве плывет!
Это подхлестнуло строителей. Побросав инструменты, они кинулись к устью. Из толпы вышел секретарь партийного комитета Граната. Он вскочил на каменную глыбу, торчавшую в отмели, и замахал над головой шапкой.
— Эй, сюда, сюда правь!
Теперь всем было видно, что человек плывет на ветвистом дереве. Он раскачивал в руках палку, привязанную к стволу, и не спускал глаз с ревущих баров.
Граната выхватил из кармана браунинг и выпустил в воздух всю обойму. Человек оглянулся. Он изо всех сил навалился на весло. Весло сухо треснуло, и на дереве человека не стало. Ахнула толпа. Все бросились к косе. Граната бежал впереди. На бегу он сбрасывал с себя шапку, шинель, гимнастерку... Вдруг толпа остановилась. Дерево, подхваченное волной, взлетело на гребень баров и было поставлено на корневище! Ему было дано еще раз полюбоваться своим стройным ростом! Но это длилось не более секунды. Бар с грохотом подломился, и оно исчезло в клокочущей пене...
В следующее мгновенье на гребне показался человек. Люди успели поймать его последний выкрик — «эй!». Растаял крик. Вместе с ним исчез человек. Граната ждал этого. Он был уже в трусах. Взяв разбег по обрыву, он прянул в воздух и скрылся в волнах. Три тысячи глаз искали его. Долго поиски были тщетными. Наконец, далеко, далеко показались две головы. К ним подоспел катер. Обессиленных, потерявших сознание пловцов доставили на пароход. Всю ночь их отхаживали судовые врачи. Всю ночь не утихал полотняный город строителей.
— Выживут ли? — мучило всех. Лишь утром радостная весть облетела площадку.
Спасенным Робинзоном оказалась Мэнго! Отчаявшись, она решила отправиться в неизведанный путь. Этому помогло сброшенное где-то с берега водопадом ветвистое дерево.
Дочь тундры, обласканная строителями рыбоконсервного завода, взлелеянная вниманием заводского комсомола, быстро освоила труд и русскую грамоту. В 1931 году была передана в Хабаровский национальный техникум, а в 1936 году на «отлично» окончила Институт народов Севера в Ленинграде. Она вернулась на родину зоотехником-оленеводом. На месте стойбища Тыгли она организовала государственный оленеводческий питомник в 15.000 голов.

М. Уралов
(«Камчатская правда» № 225 (2690), 30 сентября 1938)

Profile

photoguide
Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог.
Website

Latest Month

Ноябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Метки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner