Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог. (photoguide) wrote,
Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог.
photoguide

Category:

Про Кублановского.

Одним из наиболее существенных последствий появления нового крупного поэта является неизбежность пересмотра всей истории поэзии и особенно наиболее близкого хронологически периода. Речь идет не столько о поисках генеалогии или влияниях, сколько о выявлении той традиции, которую творчество данного поэта развивает. Ибо, вольно или невольно, всякий поэт является прежде всего реакцией на ситуацию в литературе, предшествующую его появлению. Если сравнить изящную словесность с растущим деревом, то по появлению того или иного поэта можно судить о том, которым из его ветвей суждено разрастись и окрепнуть, которым — отсохнуть и отпасть.
В этом смысле творчество Юрия Кублановского — событие чрезвычайно значительное, с последствиями которого русской поэзии придется считаться на протяжении многих десятилетий. Это так, не только потому что Кублановский сравнительно молод — к моменту, когда пишутся эти строки, ему 35 лет — но потому что сделанного им за последнее десятилетие вполне достаточно, чтобы оценить, какой крепости оказалась ветвь русского сентиментализма, пущенная в рост Батюшковым. Опасность присущего поэтике сентиментализма преобладания лирического начала над дидактическим (т.е. смысловым) была замечена еще Баратынским. Сильно упрощая историю русской поэзии на протяжение последовавших 150 лет, можно, тем не менее, заметить, что читатель ее постоянно имел дело со стилистическим маятником, раскачивающимся между пластичностью и содержательностью. Упрощая же, можно добавить, что две наиболее удачные попытки привести оба эти элемента в состояние равновесия, так сказать, сократить шаг маятника, были осуществлены «гармонической школой» и акмеистами. В обоих случаях равновесие это длилось недолго. От гармонической школы русский стих откачнулся к поэзии разночинцев и — оттуда — к Фету и дальше к символистам. Что касается акмеизма, от него маятник этот качнулся, не без помощи государства, в сторону поп-футуризма.
kublanovsky_s_poslednim_solntsem_1983_text-1

Раскачивается он и по сей день, ударяясь то в плотную стенку доморощенного авангарда, то о не менее плотную толпу бледнолицых стилизаторов «серебряного века». Заслуга Кублановского, прежде всего, в его замечательной способности совмещения лирики и дидактики в знаке равенства, постоянно проставляемом его строчками между двумя этими началами. Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина. Точнее, стихи его не поддаются ни тематической, ни жанровой классификации. Ход мысли в них всегда предопределен тональностью; о чем бы ни шла речь, читатель имеет дело прежде всего с событием сугубо лирическим.
Его техническая оснащенность изумительна, даже избыточна. Кублановский обладает, пожалуй, самым насыщенным словарем после Пастернака. Одним из его наиболее излюбленных средств является разностопный стих, который под его пером обретает характер эха, доносящего до нашего слуха через полтора столетия самую высокую, самую чистую ноту, когда бы то ни было взятую в русской поэзии. Это, однако, отнюдь не стилизация: Кублановский просто-напросто лучше, чем кто-либо, понял, что наиболее эффективным способом стихосложения сегодня оказывается сочетание поэтики сентиментализма и современного содержания. Эффект от столкновения этих средств и этого содержания превосходит любые достижения модернизма, особенно отечественного.
Превосходство это, впрочем, не только формальное: оно этическое. Средства, употребляемые Кублановским, не маска, не способ самозащиты: ровно наоборот, они обнажают качество содержания. Пользующийся данными средствами не может спрятаться в недоговоренность, в непонятность, в герметизм. Он, перефразируя Ахматову, должен быть ясен современнику, должен быть весь «настежь распахнут». То, что он говорит, обязано, благодаря наследственному достоинству формы, обладать смыслом и, более того, смысл этот превосходить качеством. Поэзия — искусство безнадежно семантическое, и предыдущая литература устанавливает иерархию ценностей. Поэт, пользующийся средствами более или менее классическими, судим, таким образом, по шкале ценностей, установленной не им самим.
Есть нечто вызывающее уважение в поведении литератора, сознательно ставящего себя в подобное положение. Выдерживает ли Кублановский сравнение со своими великими предшественниками? Прочтя этот сборник, я думаю, читатель ответит утвердительно. Выдерживает; и с ними, и, тем более, со своими современниками, и не столько за счет глубины его мысли и характера его изобразительных средств, сколько благодаря значительной степени духовной ясности, свойственной этому поэту. Кублановский, совершенно очевидно, поэт религиозный — на данном этапе его творчества, по крайней мере. Но именно мерой вкуса в трактовке чисто духовного материала Кублановский столь выгодно отличается от большинства своих современников, поголовно страдающих, мягко говоря, комплексом неофита, комплексом внезапно обретенной полноценности. Вера лирического героя Кублановского — вера унаследованная, а не вдруг обретенная; она — в порядке вещей, а не личное достижение, по поводу которого достигший ее ежеминутно впадает в экстаз, распускает сопли или озирается с чувством безграничного превосходства над окружающими.
Кублановскому абсолютно несвойственно столь типичное для словесности современных неофитов обращение к Всемогущему на «ты», как бы предполагающее существование взаимной переписки с Создателем. Несвойственно же это данному поэту, скорей всего, потому что именно литература является воспитателем чувств, а не наоборот. Вкус, иными словами, источник — если не синоним — нравственности; нравственность сама по себе гарантией вкуса не служит. Лирический герой Кублановского, прежде всего, продукт эстетического опыта русской литературы, и он свободен от религиозного нарциссизма. От чего он не свободен — это от ощущения чуда дарованного ему существования, воспевая частности которого, он более свидетельствует о Дарителе, нежели любое кадило.
Стихотворение, в конечном счёте, приводится в действие тем же самым механизмом, что и молитва. Тожественностью этого механизма, скорее всего, и объясняется известное интонационное однообразие многих стихотворений Кублановского. В зависимости от читательского опыта, это качество может приветствоваться как свидетельство верности автора себе или раздражать своей предсказуемостью. У Кублановского немало недостатков: он велеречив, рифмы его не слишком изобретательны, стиху зачастую нехватает нервности, лирическому герою — того отвращения к себе, без которого он не слишком убедителен. Но звук его — чист, и это позволяет не обращать внимания на длинноты, ритмические и сюжетные банальности, на чересчур иногда педалируемую набожность. Все эти вещи — тематика и средства, удачные или не очень, преимущества или недостатки — все они лишь слуги звука, его составные элементы. Сумма их, повторяю, чиста.

kublanovsky_s_poslednim_solntsem_1983_text-3

У поэта есть только один долг перед обществом: писать хорошо. Собственно, это долг не столько перед обществом, сколько по отношению к языку. Поэт, долг этот выполняющий, языком никогда оставлен не будет. С обществом дела обстоят несколько сложнее, но и тут Кублановскому не о чемособенно беспокоиться: без читателя он не останется. Ни один народ не заслуживает своей литературы, и русские не исключение. Но пока человек не отказался от дара речи в пользу жестикуляции или мычания, обществу суждено, независимо от тенденций в нем существующих или ему навязываемых, обращаться к поэзии — не только самоосознания ради, но поскольку она — высший предел речи, т.е., биологическая цель человека как вида.
Отчасти благодаря качеству своих стихотворений и отчасти потому, что людей, говорящих по-русски, не убавляется, Кублановскому суждена аудитория большая, чем его предшественникам и многим его современникам. С его появлением русский поэтический ландшафт обогатился значительно: судьба не без умысла поместила этого поэта между Клюевым и Кюхельбекером. Стихотворениям, собранным в эту книгу, суждена жизнь не менее долгая, чем соседям их автора по алфавиту.

Иосиф Бродский. Послесловье к книге Юрья Кублановского «С последним солнцем».

* * *

Когда на ролике античном
сидит нахохлившись снегирь
с крутым крылом, брюшком клубничным,
перетекающим в имбирь,
когда лимонные синицы
клюют в снегу с ветвей нагар,
в тулупах вышитых девицы
похожи чем-то на татар.
Глазницы сужены от страсти,
заместо шляпок — лисий ком.
И бычья кровь Советской Власти
стекает за высотный дом.

1976

Скажи, свидригайловский скворка унылый...

Скажи, свидригайловский скворка унылый,
души разночинной анатом,
двум дремлющим сфинксам над северным Нилом
не ты ли приходишься братом?
(Два сфинкса — не ясно, чета или пара
самцов, для решительной схватки
готовых, когда б не пускала гитара
слезу нигилисту в тетрадки.)
Упрятать бы в трюмы египетских тварей,
чтоб мы не казались рабами
себе же, — покуда картавый татарин
не хряпнул нас медными лбами!
Но поздно. И в горле застрявшая корка...
И в спину летящая скалка...
Петропольский скворка — скрипучая створка
над миром,
которому Бога не жалко.

1979



КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Снег поскрипывает нарами.
На ветру лицо горит.
Русь под новыми татарами
крепко, крепко, крепко спит.

Под татарами, под пытками
говорливей немота.
За скрипучими калитками
золотая мерзлота.

Пахнет углями угарными
топка честного труда.
Русь под новыми татарами
спит до Страшного Суда.

...Я тогда пред Богом выступлю,
попрошусь к Нему на дно,
красный путь слезами выстелю,
чтобы с нею заодно.

1979

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Прозрачная яма со стенами тверди топаза
в мерлушковых тучах открылась теперь до отказа.

Там солнышко наше, которое малость поярче
земли заснежённой, которая малость пожарче.

В кудели мороза запутались ветви опушки,
ее веретена, станки, челноки и коклюшки.

Все слаще и тише воркует сосна-голубица,
на свежем ветру задубела ее власяница.

...Вот здесь бы лежал я под цоканье злого отряда,
тачанкой отличного лишь от панургова стада,

лицом костенея и снег собирая в охапку
бессильной рукою, как гнусную красную тряпку.

1979

* * *

Добровольческий спелый
обреченный снежок.
Знать, у косточки белой
перед нами должок.

Хорошо ей на юге,
где любой есаул
на рыбацкой фелюге
доберется в Стамбул.

Там на горках Афона
с огурец абрикос,
и у синего лона
круглый год сенокос.

...Нам чужого не надо.
Мы пойдем прямиком
по следам продотряда
прямо в Иродов дом.

Покартавь с ходоками,
Ирод, как на духу.
Мы своими руками
из тебя требуху
……..
В разоренные ясли
Вифлеемской ночи
только иней на прясле
опускает лучи.

Надо пасть на колени,
чтоб к намоленной меди Креста
где-нибудь на Мезени
примерзали уста.

1979
Tags: back in ussr, ИДЕАЛЫ И ЦЕННОСТИ, Изгиб гитары жёлтой, ИсKUNSTво, Книги, Культур-мультур, Лев Натанович Щаранский, Мой друг – художник и поэт, Нормы ГБО, Слава великому путину!, Соломон Хайкин, Творческая интеллигенция, Худло
Subscribe

  • Мои твиты

    Пт, 16:39: Сталин и Гитлер — братья навек. (Листая старые камчатские газеты, 1940 год.) АВМЯК 1488666740. https://t.co/uJJh4ldJmc Сб,…

  • Мои твиты

    Пт, 01:08: Тоталитарные ре///имы угнетают свободных людей. Кровавая гэбня методично и неуклонно уничтожает аккумулятор в макбуке 2012 года.…

  • Мои твиты

    Чт, 08:07: Камчатка в 1923 году (продолжение) https://t.co/QhosXjLQTc Чт, 11:17: КАМЧАТКА ДЕНЬ ЗА ДНЁМ  15–21 АПРЕЛЯ ♥ ПЕРЕЗАЛИВ…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment