?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Во мне всегда жила «жажда» самосожжения.
Я начал писать во Львове 17 апреля 1952 года. Уезжая навсегда в Ленинград, я сжёг 3 сундука рукописей, 8 куб.м. «творчества». Стихи, драма в стихах «Иван Болотников», 2 романа в прозе: «Сказка о трёх ефрейторах с голубыми глазами» и «Чёрная месть» — из испанской жизни. Я сжёг большие тетради-дневники, исторические исследования, статьи о поэтике авангарда XX века. Да, ещё свои стихи, написанные на немецком, польском и украинском языках, т. е. сжёг целую литературу мальчишеско-юношеской чепухи. Мир праху.
Это было в 1954 году. В 1959 году после написания ритмов по мотивам «Слова о Полку Игореве» я сжёг все стихи, написанные в армии от 1955 до 1958 года, а потом 17 поэм, написанных в 1958 — начале 1959 года. Эти последние уже ходили по рукам (вот именно!), я помню названия нескольких: «Уже любовь», «Последний на планете Земля» — о взрывах ядерных бомб в Хиросиме и на Новой Земле, ну и хватит названий.
В процессе дальнейших писаний я регулярно сжигал стихи и прозу. Из них наиболее известна повесть «Иллюзионист» и прочие, но для меня их нет навсегда.
Перед нами то, что каким-то образом сохранилось.
«Феогнид» — последние стихи, которые я написал. Больше стихов не будет. Ещё ни один из уважающих себя поэтов не написал ни строчки после 70, и так во всём мире.
Благодарю за внимание.

Виктор Соснора

Уже любовь

Солнце на вздувшейся шее заката
покачивалось,
краснощёкий шар.
Меня наставляли:
закат – загадка.
А в искусстве закат называют –
«пожар».
Всё в искусстве
имело
свои названия:
«золотая осень»,
«серебряный тополь».
Если дождь по стеклу названивал,
в искусстве значилось:
«плачут стёкла».
«Любовь приходила» только «весною»,
непременно «верная»,
как собака.
Утончённый разврат
мужа с женою
назывался в искусстве
«законным браком».
Искусство неслось к четырём идеалам:
попить,
пожевать,
поблевать
и подраться.

Мир посапывал в одеяла
на полосатых
жирных
матрацах.

1.

Меня наставляли: пиши возле Ялты,
чтоб вид из окна,
море-яхонт,
а по яхонту-морю
плывут, побалтываясь,
караваны яхт.

Попробовал.
На чердаке своём
откопал окно в паутине-плёнке.
Вид недурён:
канат,
а на нём
побалтываются
караваны пелёнок.

Наставляли:
сунь домработнице веник,
пусть пол обметёт в кабинете
начисто,
подожди, как в ушах запоёт
вдохновенье,
и пиши на бумаге лощёного качества.

Попробовал,
спёр у соседей веник,
поелозил веником там, где посуше.
И такое запело
вдохновенье –
неделю
от пыли отряхивал уши.

Неделю обшагивался чердак,
по десять,
двадцать, сто километров.
Но не было в черепе ни черта,
клубился в черепе дым сигаретный.
Да как перед боем шумят куранты,
шумело сердце:
«Пиши, прошу…»
Да в дверь дубасили квартиранты:
«Мы спать хотим!
Прекратите шум!»

2.

Шум нарастал –
стал гулом,
гул нарастал –
стал рёвом!
И по листам,
по скулам
вдруг заструились зигзаги крови.
Сердце!
Хромая облезлая кляча!
Что ты ревёшь?
Наревёшь грыжу!
В этой конюшне
кровью не плачут,
кровью не любят,
кровью не пишут!
Двадцать два года
ты кровью плескалось,
ты трепыхалось в рифме-попоне,
ты расковалось,
ты истаскалось,
пора тебя, кляча, вести на бойню.
Пусть шкуродёры бурую шкуру
с рёбер сдерут
и на крюк повесят,
может, найдётся какая дура –
выкупит шкуру рублей за десять,
бросит к дверям
обтирать галоши,
шаркать о шкуру подошвы свиньи.

Двадцать два года шпорами лошадь
я истязал!
Чтоб сорвать финиш.
Но и жокей свою лошадь не лупит,
чтобы примчаться
первым на скачках…
Лошадь на БОЙНЮ –
каждый, кто любит!
Сердце на БОЙНЮ –
каждый, кто плачет!
Только без сердца!
С бумаги, со скулы
начисто вытереть кровь резинкой!
И зашагать по улицам гулким,
рёбра пустые
нагло разинув.

3.

Лестница, лестница, лестница, лестница,
лестница, лестница
книзу ступенится.
Он переплачется,
он перебесится
и к концу месяца он остепенится.
Встретится с чистою
он в конце месяца,
жизнь его к лучшему
круто изменится,
перецелуются,
переневестятся
и к концу месяца
славно поженятся.
Так рассказала,
спускаясь по лестнице,
моя семилетняя любовь.
Я слушал, шагая сзади по лестнице,
будто прохожий,
будто любой,
будто и не висело вовсе
на шее семь семитонных лет,
будто она
не срезала косы,
не покупала широкий жакет,
будто она так,
от делать нечего,
не выходила на улицу вечером,
будто не трогала под руку встречного,
так просто,
встречного-поперечного.
Утром ему бормотала:
- Пока!
Думала:
вечно от вечера к вечеру…

Так люди сказали:
- Пошла по рукам.

4.

- Пошла по рукам…
На мильон километров
расстелены руки.
Колышутся,
жалятся…
Она идёт, задыхаясь от ветра,
идёт по рукам,
наступая на пальцы.

Тощие РУКИ,
корявее дерева,
гладкие РУКИ,
белей молока.
РУКИ шипят, извиваясь:
- Стерва… -
ей, кто идёт по этим РУКАМ.
РУКИ упругие,
лоснящиеся, как оладьи,
РУКИ шершавые,
как из парика,
РУКИ протягивают РУКИ к её бёдрам
и гладят,
а она не бьёт по РУКАМ.
Спросила она:
- Идти куда-то?
Идти с тобой? Но куда? К чему?
Что ты мне дашь?
Свои заплаты?

Был ты солдат,
и умрёшь солдатом,
а мне, дорогой мой,
нужен МУЖ.

Ей нужен муж,
чтоб не ждать на балконе
очередного,
кто на ночь нанялся,
чтоб каждую ночь
кто-то законный
по всем законам
мял её мясо.
Платил ей за мясо
своими рублями,
мышцами,
храпом,
чтоб он ей на мясо
навешал массу
мягких, цветных,
шелестящих тряпок.

Спросил я:
- Сколько он весит?
- Знаешь, вопрос твой не в глаз,
а в бровь.
Он весит всего сто пять и двести,
но у нас настоящая любовь.

Потеть за десяток […] порожних,
десяток тряпок,
десяток пирожных?
С каким-то черепом,
гладким, как шиш,
это любовь?
Любовь, говоришь?

Как же вы любите?
Полным ростом?
Сидя?
Спиною?
Или навесом?
Утром,
сползая с намокших простынь,
стыдно глядеть в глаза
или весело?

Руки у мужа липнут
к запонкам?
Моем он руки после любви?
Что, если он ослабнет внезапно?
Ты дашь развод
или сделаешь вид,
что остаёшься послушной женою,
и заведёшь любовь за углом?
Муж и узнает –
смолчит, не заноет.

А вдруг не смолчит?
А вдруг на слом
всё – и рубли, и тряпичные кучи,
и ваша любовь, супруги?
Противно?
Что будешь делать?
Искать… получше?
Ты, истрёпанная, как ботинок!
А, может быть, сядешь на лавку,
корчась,
ждать, пока рядом сядет сосед?
- Слушай, чего от меня хочешь?
Так делают все.
- Я забыл, что все.

5.

Я был солдат.
И сдохну солдатом,
взорвавшись на минах
собственных строф.
Три года я
мучаю каждую дату
в землянках, в лесах,
в тягачах, у костров,
ползя! –
перехлёстывал дождь ледяной
глаза! –
я хрипел:
- Красивая!
- Милая!
Хрипел я сквозь дождь:
- Ты со мной,
со мной!

В теплушках печурки из жести жёсткой
день-ночь источают
сланцевый зной.
Прижатый солдатами к нарам-доскам,
шипел я сквозь зной:
- Ты со мной,
со мной!

Вьюга валила сугробы,
выла,
выламывал зубы кощей- мороз.
Я лязгал зубами:
- Красивая!
Милая!

И шёл по морозу
на пост
во весь рост.

Я шёл,
сознавая всё чётче и чётче,
что нужен,
как сломанный тракторный трак.
И вьюга визжала из труб водосточных:
- Конечно, не нужен!
Дурак!
Дурак!

Я пробирался к друзьям-окопам,
Где меня понимала любая дыра.
Я тряс кулаками,
ногами топал,
мне глиной в лицо
плевались окопы:
- Зачем ты ей нужен?
Дурак!
Дурак!

Вконец озверев,
я бросался к солдатам:
- Ребята, поймите!
Понять пора,
она со мною,
во мне, как атом.
Свистели в ответ,
гоготали солдаты:
- На кой ты ей нужен?
Дурак!
Дурак!

Тогда я дрался.
Тащили старушки-
медсёстры
комок окровавленный с драк,
и кровь клокотала
в разбитые уши:
- Не нужен,
не нужен,
не нужен,
не нужен,
ты был солдат
и сдохнешь солдатом,
грохнувшись в грязную лужу,
дурак!

6.

Лестница, лестница, лестница, лестница,
лестница,
лесница
книзу ступенится.
Всё перемелется,
всё перемелется,
и к концу месяца
всё переменится.

Насквозь очистится
мир к концу месяца.
Жизнь его к лучшему
круто изменится,
перецелуется,
переневестится
и к концу месяца
мир переженится.

Так, поднимаясь по жизненной лестнице,
сотни философов говорили.
Чтобы, поднявшись,
грохнуться с лестницы,
расколоть головы о перила.

Мир переженится,
чтобы сало
жевать,
водку хлестать
и драться,
чтобы посапывать в одеяла
на полосатых,
жирных матрацах.

Чтобы карманы деньгами
напичкать
на заводах, в шахтах,
в гаражах…
Чтобы рожать…
По пещерной привычке,
что непременно нужно
рожать.
Чтобы читать бредни Шекспира:
быть – не быть…
Какая трава!
Другие проблемы владеют миром:
быть,
бывать
или обывать?

Напрасно ломились поэты с хрустом,
мечтая нечисть
планеты взорвать!
Другие проблемы владеют искусством:
быть:
Бывать?..
Или обывать?

Художники в ужасе жгут альбомы:
перо в утиль,
рояль на дрова!
Всё равно погибнем
под атомной бомбой!
Нужно без крика, без визга, без грома
просто,
тихонько обывать.

Эпилог

Только бродить по зелёным газонам,
щупать прохладу лиственниц, мирт,
только бродить
и дышать озоном –
это же мир!
Это мир!

Сколько лучей отмеряет солнце?
Сколько угодно!
Грейся, ложись.
Все –
готтентоты,
евреи, японцы…
Это же жизнь!
Это жизнь!

Чтоб не дрожать
за площадь жилую,
за юбку, за чайничек голубой,
чтоб жить в гладиолусах,
в поцелуях…
Это ж любовь!
Это любовь!

Чтоб марсиане,
к Земле пробившись,
в сплошном изумленьи
качали губой:
на Марсе уже коммунизм (первобытный),
а на вашей,
на вашей планете –
уже Любовь!



Текст этой совершенно неизвестной поэмы Виктора Сосноры прислал мне (в виде репродукций самиздатовских перепечаток) старший товарищ моих юношеских лет Иосиф Половинчик, тонкий ценитель поэзии и яростный библиофил, библиофаг и библиоман. Именно у Иосифа Фридриховича я впервые в 1983 году прочитал эту поэму.

Comments

( 2 комментария — Оставить комментарий )
koznodej
30 май, 2016 20:03 (UTC)
Серьезный человек, но в нем большой соблазн для графоманов.
half_joe
18 фев, 2017 09:21 (UTC)
Саша, спасибо за характеристику, но "библиофаг" - это интересно... Я не ем книги, чай - не червь.
( 2 комментария — Оставить комментарий )

Profile

photoguide
Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог.
Website

Latest Month

Сентябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Метки

Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner