Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог. (photoguide) wrote,
Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог.
photoguide

Category:

Про то, как Трофим Борисов камчатские песни записывал.

Дорога извивалась по березовой роще. Ничто не начинало дикой страны, Ходил я не мало по сибирской тайге, но здесь, в камчатском лесу, меня поразила чистота между деревьями: не было валежника, бурелома, пней, обгорелых полян... В трех местах на моем пути жители Паратунки копали ямы для силоса и загружали их травами, скошенными в березовом лесу.

_DSC7175_borisov-na-beregakh-kamchatki-1939

Когда я вышел из леса на берег реки Паратунки, солнце опускалось за горы. За кустами ивняка, окаймлявшего реку, расстилалась ровная болотистая пойма; правой стороной она граничила с рекой, а другой упиралась в террасу, на которой разбросаны дома селения.
Как итти? Если по кустам вдоль речки, то путь удлиняется, а прямо лежало болото. Я шел по залитой водой тропе. Слева, ближе к кустам, на лошади, запряженной в телегу, ехали паратуновцы. Я все время боялся, что меня засосет трясина, но нога оседала только на ступню. У меня были хорошие непромокаемые сапоги и, чувствуя под собой твердую почву, я взял прямое направление, хотя сумерки сгущались. Под ногами зашуршали поросли вейника и различных осок, хлюпала вода, но и вода, и корни растений покоились на твердом ложе, вероятно из такого-же вулканического песка, какой я видел около силосных ям. Вскоре окна домов засветились огоньками, Я вздохнул свободнее: путь был выбран правильно. Камчатские болота, как и все в этом краю, странны. Они не страшны.
Два километра тяжелого пути кончились, и я поднялся на пригорок. Улиц в Паратунке нет, жилища и огороды разбросаны в беспорядке. Мне указали на домик, в котором я мог остановиться.
Усталый и вспотевший, я разулся и лег на скамью отдохнуть, а хозяйку попросил дать мне чаю и чего-нибудь поесть,
— Вы может быть яиц и сливок хотите? — спросила она.
— Сливки есть!? — воскликнул я. — Ну, конечно, хочу. Мне давно предписано питаться только сливками.
— Ладно. Сегодня я принесу, а завтра сами на ферму сходите.



Женщина затопила плиту, поставила чайник и ушла. В чистой горнице горела лампа «молния» и попискивали комары. Гладко выструганные стены из половинника были окрашены в голубую краску, а потолок в белую. На стене часы, на комоде городские безделушки, в углу гитара.
Пришли две девицы, взяли гитару и хотели уйти, но и остановил их.
— Нельзя. До прихода хозяйки и гитару не дам и вас не выпущу. Я за вашими песнями и пришел сюда.
Гостьи недоверчиво улыбнулись.
— Мы сами с собой поем, а не старикам, — засмеялась черноглазая скуластая девица. — Ты спой сам.
— И не стыдно вам: старика петь заставляете. Не упрямьтесь, а то Анне Федоровне пожалуюсь.
Я притворно пригорюнился и сокрушенно покачал головой:
—Не ожидал. Несознательные вы. С вами фольклора не соберешь.
— Что это такое? Не слыхали такого слова.
— Песенки, прибаутки, частушки, сказки народные — все, что придумано самими камчадалами. Ваши родные песни мне нужны, а не граммофонные.
Мой тон, и загадочное слово «фольклор» окончательно смутили девушек. Я прочел на их лицах готовность выполнить мою просьбу.
— Ладно, спой ему, Елена, частушку, — сказала черноглазая.
Худощавая Елена, с продолговатым лицом, села на лавку и бойко заиграла мотив частушки и запела.

Друг Надецкий, друг Хрипко,
Наши государики,
Обирают нас ловко,
Грызем мы сухарики.

Брюхо голое у нас,
Лопатка не дивная,
А у милоцек у их
Субка соболиная!..

Певица замолкла и сунула гитару подруге.
— Это про старых скупщиков, что рыбу и соболей у камчадалов покупали. Ух, какие хитрущие были!
Черноглазая взяла минорный аккорд и, устремив взгляд мимо меня, запела:

Как желтенький песочек,
Через реченьку мосточек.
Шел, пошел милой.

Шел милый, торопился.
Калин мостик провалился,
На Ваню беда!

Все на Ванюшку беда,
Государушку пришла:
До грудей вода!

Выше как вода прибудет,
Он живой тогда не будет...
Эх, бесталанная,
Эх, бессердецкая!..

— Это не вся песня, — сказала Елена. — У Пети Гавриловского вся записана.
Вошла хозяйка с полной чашкой сливок.
— Сейчас только с сепаратора.
— Вот это дело! Анна Федоровна, девочки у вас тут озорные. Гитару хотели без вас утащить, меня петь заставляют.
— Однако, это все Парасковья, — сказала, улыбаясь, хозяйка.
Чайник вскипел. Сливки были чудесные, а хлеб из общественной пекарни не уступал городскому. Я жадно ел. Гостьи не уходили.
— Вот что, красавицы, за песни большое вам спасибо. Устал я. Смотрите, какие сапожищи по вашему болоту протащил. Покажите мне ваш горячий и целительный ключ. На сон грядущий следует выкупаться.
Под горой, почти на одном уровне с поймой, выходит горячая вода. Сток главного ключа в речку отгорожен срубом — получилось горячее озерко, вода в котором была с различной температурой. Несколько купающихся сидело в пруду в различных его точках, вероятно, каждый выбрал подходящую ему по теплоте воду. Самая горячая струя — ближе к яру.
Опустившись до груди в горячую воду, я ощутил подъем бодрости — кровь заструилась в жилах сильнее. Такую горячую и обширную ванну я принимал впервые. Вода приятно щекотала кожу. От пруда поднимался пар, а вверху сняли звезды. Через пятнадцать минут я вылез и оделся. Усталость, как рукой, сняло. Местные жители и приходящие «курортники» высиживают в пруду по часу, они определенно этим портят себе сердце.
Я утонул в мягкой перине и вынырнул из нее перед восходом солнца, а спал так крепко, что даже не слышал укусов комаров. Наскоро одевшись, я пошел принять горячую ванну.
От поймы и, особенно, от реки поднимался тумак Склоны сопок сочно зеленели, горы как будто только что проснулись и, подняв свои головы из-под белоснежное простыни, смотрят: вставать или не вставать. А сзади них — лысый Вилючнк с нахмуренными бровями. Поднявшись во весь рост, он зорко следит за мелкими сопками…
От него не скроешься, не пошалишь, не подремлешь лишний часок... Брызнули первые лучи солнца. Возвышенности, окружающие паратунскую долину, вырастали все выше и выше, а белая пелена испарений все быстрее и быстрее, клубами, сползала к их подножьям...
Я опустился в воду горячего пруда. У меня в руках термометр. У подошвы террасы температура воды 51 градус: она переливается через сруб и впадает в речку Хайковую. Выходы целебной воды — по всему дну пруда» заросшего густыми мягкими темно-зелеными теплолюбивыми водорослями. Глубина пруда местами около метра. По всей поверхности его выходят пузырьки газа. На вкус вода чуть горько-солоновата. В ней следы многих тяжелых металлов. Анализом обнаружены: молибден, сурьма,
цинк, мышьяк, литий и титан.
Терпимые мною струи с температурой в 37 градусов я нашел посредине пруда. Тепло и приятно было сидеть в обширной ванне. Я купался на этот раз один. В селении тихо. Пели петухи. Коровы, которых погнали на пастбище, возбужденно мычали. Домики приятно выглядели белыми рамами и разноцветными ставнями.
Селение стоит высоко над болотистой равниной. В северном ее конце, за горкой, на роскошной площадке — огромное здание только что построенной школы. Левые возвышенности спадали к пойме мягкими складками и представляли собой прекрасные места для посевов тем более, что их склоны были обращены на юг. Правее, среди низменности, блестело Паратунское озеро, через которое протекает река.
На квартире, на столе, меня ждали горячий чай, отварной картофель, сметана, сливки, яичница.
— Вот это здорово! — воскликнул я. — Ехал на Камчатку, а попал на Алтай. Только там так много молочных продуктов.
— И у нас последние годы у каждого в доме сливки и своя, а не привозная, картошка. Родит земля. Скоро еще больше будет овощей, новые огороды разделываем.
Селение Паратунка известно не только горячими целебными источниками. В нем лучшие огороды, а в колхозе большое стадо породистых коров. Молочные продукты паратунский колхоз вывозит на берег Тарьинской бухты снабжая ими рабочих рыбозаводов. В Паратунке дом отдыха для рыбаков.
Лето. Колхозники весь день заняты работой на полях и огородах. На террасе, что расположена сейчас же за селением, проводилась усиленная раскорчевка. Я любовался, как гусеничный трактор, ползая по мягкой и жирной земле, выдирал кусты, деревья и пни, стаскивая их в кучу около обрыва над протекающим внизу ключом. Быстро и легко увеличивалась площадь посевов. И это на далекой Камчатке, про которую до революции говорили: страна охоты и вулканов.
Прежде, до революции, переселенцы, те что поэнергичнее, не прилагали рук к земле, а увлекались охотой на соболя, забираясь в запретные зоны. Зимой охота, а летом была пьянка, особенно на рыбных промыслах, арендаторы которых, помимо рыболовства, занимались еще скупкой пушнины, выменивая ее на дешевые товары и спирт. В последние годы паратуновцы все больше и больше переключаются от охоты на земледелие и животноводство. Ни одной бани нет в Паратунке. Свои горячие ключи паратуновцы используют не только как гигиенические ванны, но и для парникового выращивания овощей.
Я нашел Петю Гавриловского, секретаря колхоза.
— У меня есть какая-то песня, — сказал он. — Теперь такие песни мало поют. Старинная она, кажись, ительменская. Неинтересная. Приехала сюда с западного берега Камчатки фельдшерица-акушерка и скоро умерла. Была она одинокая. При просмотре ее бумаг и обнаружили эту песню. Я найду и принесу. Мы теперь советские песни разучиваем, постановки у нас часто. Из комсомольцев хорошие артисты получаются, и голоса есть. Зимой послушали бы, как поет наш хор. Летом после полевых работ все уставшие, да и ночи короткие.
Вечером к Анне Федоровне собралась молодежь. Девушки были одеты нарядно, парни в пиджаках. В чертах их лиц было что-то неуловимое и новое для меня. Преобладали сухие, продолговатые лица с поджатыми губами. Рот без красивого изгиба и сочности» присущей славянам. Носы большие, тонкие, но не высокие. Волосы густые и черные. Глаза темнокарие. Парни сухопары.
Но на этот раз они мне ничего нового не рассказали и не спели.
Пришел Петя Гавриловский и подал мне желтый листов бумажки. Я прочел вслух:
— Золтенький песоцек... Это что же значит: желтенький или золотенький? — спросил я.
— Понятно желтенький, — сказала Парасковья. — Разве ты так, по верху, найдешь золотенький песоцек. Он глубоко в земле, долго покопаешься!
Я прочел буква в букву:

Золтенький песоцек

Как золтенький песоцек,
Через реценьку мосточек,
Сесь (здесь — Т. Б.) посол милок.
Сол (шел) милый торопился,
Кален мостик провалился,
На Ваню беда!

Все на Ваню, все беда,
Госюдарюска прошла...
До грудей вода!
Пойдем милоцка в лесоцек,
Сядем над рецкой под кустоцек
Платиско сусить.

Холодень ли ветер задует,
Красно солнышко согреет:
Платье будет сухо.
Посидим зе, милый,
Пока волюска на цас —
До того цаса.

До того цаса пробудем,
Темень, ноценка наставет —
Пойдем ко двору.
Недосла я до двора
Целовала милова
В сахарны уста!

Просай, мильцяк, просай, любцик,
Просай, миленький голубцик.
Не забудь меня.
Я тогда тебя забуду,
Зива на свете не буду
Бессердецкая.

Выдать меня молоду
На цузую сторону
Нe за равню...
Я неровнюско не слюбила,
Горяци слезы роняла,
Плакала всегда.

Я плакала, рыдала,
Сама тязело вздыхала,
Милого здала
У калинова моста.
Вот миленький идет…

Вот миленький идет,
Вот хоросенький идет,
Веноцек несет.
Я веноцек полуцила
Кхац!*
Друзка целовала.

* Это слово было написано отчетливо и со старанием.

Все слушали внимательно и никто не рассмеялся над моим выговором.
— Сердецкая песня, — вздохнула Прасковья. — Петя, дай мне ее.
Пока я переписывал «сердецкую» песню, гитара переходила из рук в руки. Многие пытались петь, но все современные песни. Я прислушивался и не мешал, в надежде, что у кого-нибудь, как вчера, проскользнет что-нибудь, местное, незнакомое мне. Но напрасно. Побалагурив, молодежь удалилась. Я тоже вышел на двор и побрел в сторону ключей.


Ночь была звездная. Пойма лежала передо мной темной широкой ямой, а кругом нее силуэты сопок. Когда я, раздевшись, опустился в горячую воду, было тихо. Но вдруг раздались звуки песни и смех. По кромке обрыва над прудом проходили девушки и ребята. Говор на минуту приостановился, и звучный женский, голос полной грудью, с резкими выкриками пропел:

Мой милоцек рыбку ловит,
На заколе атарьей,
А меня поймал он только
Своей черною бровей.

Хором повторили:

А меня поймал он только
Своей черною бровей.

Я встал и вытянулся по направлению удаляющихся певцов, но их слова сливались с отзвуками гор... Молодежь с громким задорным смехом уходила все дальше и дальше.

Трофим Борисов. На берегах Камчатки. – Хабаровск, Дальгиз, 1939.
Tags: back in ussr, БЖСР, Ватник, Дальний Восток, Дурналистика, Елизовский район, За нашу и вашу свободу?, ИсKUNSTво, Камчатка, Книги, Краеведенье, Креакл, Культур-мультур, Лев Натанович Щаранский, Листая старые страницы, Нормы ГБО, Певец ртом, Петропавловск на Камчатке, Слава великому путину!, Соломон Хайкин, Союз нищих., Такъ победимъ!, Худло
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments