Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог. (photoguide) wrote,
Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог.
photoguide

Category:

Про Броцкого.

Оригинал взят у krylov в О Бродском
Русская поэзия родилась взрослой. Как Афина из головы Зевса, она возникла из духа Просвещения. У неё не было наивного периода – вот этих всех «лэ и ронделей, услаждавших слух королев». Первые слова, краеугольные камни здания русской культуры – не лепет, а твёрдые силлабы. «Мне грустно и легко, печаль моя светла». «На свете счастья нет, а есть покой и воля». «Устрой лишь так, чтобы тебя отныне недолго я ещё благодарил». С этого, повторим, НАЧАЛОСЬ. А дальше – час в ночи всемирного молчанья, и безумная душа, свершившая свой подвиг прежде тела, и день сгорел, как белая страница, и вот уже Время, Пространство, Число падают с чёрных небес.

Разумеется, отсутствие детства сказалось. В том числе и желанием его вернуть или вспомнить. Но увы, вспоминать было нечего. Даже фольклор – и тот практически весь выдуманный, авторский. Затянешь какое-нибудь «любо, братцы, любо» - а там просвечивает казённый шпамп: «из сочинения унтер-офицера Верёвкина для исполнения в корпусе».

Зато советская поэзия – это какое-то постыдное, гадкое детство. Детство слюнявого олигофрена, который никогда не станет взрослым. Причём если в начале разница с нормальным ребёнком была малозаметна и дебилёныш даже казался талантливым – потому что за него гугукали и попукивали взрослые люди, рождённые и воспитанные великой культурой – то в шестидесятые-семидесятые, когда ребёночек встал на кривенькие ножки и заговорил своим голосочком, стало ясно, что он дебил. «Рождественский, Вознесенский, Евтушенко и Степан Щипачёв» - это ж прежде всего СТЫДОБА. «Пионерский галстук – нет его родней, он от юной крови стал ещё красней». Я даже маленький не мог это читать вслух: это было что-то неприличное. Училка меня пыталась заставить «читать с выражением», не заставила, влепила трояк… Потом томики Вознесенского, академика и почётного члена. «Живёт у нас сосед Букашкин в кальсонах цвета промокашки, но как воздушные шары над ним горят антимиры». «Чем назвать твои брови с отливом? Понимание - молчаливо». «В облаках алебастровых планета — как Ленин, мудра и лобаста.» И вот ЭТО читали и чего-то в прочитанном «искали» даже несоветски настроенные граждане, ага. А вершиной всей этой кучи отбросов - поэма «Мама и нейтронная бомба», с похвальбой на тему того, что автора пригласил сниматься импортный режиссёр Пазолини на роль Христа (бля!) и обсуждением волосни на ногах итальянок. Это, можно сказать, уже юность, - гаденькая, с прыщами над губой. И с окончательным диагнозом: «неизлечимо, в дурку, дрочить не давать».

При этом в Париже ещё не доумирали последние. «Жизнь продолжается, рассудку вопреки: на южном солнышке болтают старики». Что-то ещё добалтывали до середины века. Потом всё затихло, остыло. Одно только советское блекотание.

И вот на этом-то фоне вдруг прорезывается взрослый голос. Не очень-то, может, хорошего человека, выросшего в кривом мире у конца перспективы, но всё-таки заставшего настоящих людей и что-то понявшего. Да, с советскими обертонами, со вполне вознесенским квадратным корнем из ястреба, с чушинкой и всячинкой, но тем не менее.

«Нынче ветрено и волны с перехлёстом». «Наша тень длиннее, чем ночь пред нами». «Только пепел знает, что значит сгореть дотла». И, в итоге - «Приключилась на твердую вещь напасть».

)(

Tags: БЖСР, Ватник, Дурналистика, За нашу и вашу свободу?, ИсKUNSTво, Книги, Котиньки, Кошка лучше человека., Креакл, Культур-мультур, Лев Натанович Щаранский, Нормы ГБО, Слава великому путину!, Такъ победимъ!, Худло
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments