Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог. (photoguide) wrote,
Александр Петров. Я не ракетчик, я филолог.
photoguide

Categories:

Про желанье выяснить авторов старых песен...

Вот, снова попались три песни из интеллигентского городского фольклора — две первые написаны в восьмидесятые годы, третья — в середине девяностых. Никогда не знал их авторов, а тут вот почему-то захотелось узнать.
Авось, кто подскажет?



Писательское мракобесие

В параличе и на поправку не надеясь,
Лежал Островский у нетопленной печи,
А бывший кзендз и экс-богач шахтовладелец
В его окно весь день швыряли кирпичи.

Он на фронтах гражданской потерял здоровье
И в ранней молодости начисто ослеп,
А это подлое буржуйское отродье
С его стола тайком попиздило весь хлеб.

Сосед за стенкой, при царе владелец пашен,
Не топит печь, морозит красного бойца
И, проклиная звёздный свет кремлёвских башен,
Дымит махрой у изнурённого лица.

А наверху враги рабочего движенья
В квартире держат свиноматку и кнура,
И на Островского сочатся испражненья,
Бо в потолке его огромная дыра.

Терпел член партии, прикованный к постели –
Ему не нервничать советуют врачи.
Но тут в убогое жилище полетели
Уже значительно крупнее кирпичи.

И он вскричал: «Беснуйтесь, падшие тираны!
Вы мне заучите марксистские азы!»
Пришли менты, не то бы поздно или рано
Он повторил судьбу узбекского Хамзы.

В ОГПУ народ работает, не телясь.
В приёмах следствия товарищи ловки.
Помещик кзендз и экс-богач шахтовладелец
Поедут с песнями освоить Соловки.


Теперь за стенкою живут шахтёр с шахтёркой,
А наверх въехало семейство батрака.
Печь холодна и провоняло вс ё махоркой.
Ну, а батрак к себе домой привёл быка.

* * *

Чтобы в небо взлетел олимпийский медведь,
На шпиля МГУ самый на верх сев.
В механизме его рычагами вертеть
Приглашён обаятельный Каверзнев.

У страшилы внутри два весла и скамья,
Эти вёсла просунуты в лапы.
И зальётся слезой олимпийцев семья,
Как помашет ей монстр косолапый.

Лужники оглашает закрытые гонг.
Поднимают арабы, грузины вой.
На манеж выплывает советский Кинг-конг,
Весь лоснящийся шерстью резиновой.


В мощных лапах сжимая гирлянду шаров,
Бьёт поклоны героям турниров.
Это Каверзнев рвёт, от натуги багров,
Потайные пружины шарниров.

Тут медведь обнажил, обнаглев, оборзев,
Сотням тыщ фото- и телекамер зев,
И топочет, как слон, и рычит, словно лев,
И трепещет внутри его Каверзнев.

Озверел талисман ни с того ни с сего –
Вероятно, свихнулся с кронштейна.
Правит бал в каучуковой плоти его
Необузданный дух Франкенштейна.

У громилы железные когти растут,
Набухают бугры под обшивкою.
Вырывается он из резиновых пут,
Став природы бездумной ошибкою.

Лужниковский газон остриями когтей
Превратил он в площадку для гольфа,
И терзал, и жевал зарубежных гостей
Удлиненною пастью вервольфа.

Переводчицы в ужасе, павших разя
Животы остроносою обувью.
Пылкий Каверзнев крикнул: «Прощайте, друзья,
Усмирить я гиганта попробую!»

Из кармана достал полный газа баллон,
Вырвал клапан, чиркнул зажигалкою,
И бессмысленный зомби, внутри подпалён,
Рухнул замертво тушею жалкою.

Невдомёк почему-то в седых небесах,
Не понять человечьим умишкою –
Как поверженный Некто у всех на глазах
Снова стал синтетическим мишкою.

Героический Каверзнев не был спасён,
А галошам родные не рады.
Вот какой мне с похмелья привиделся сон
О закрытии Олимпиады.

Арест опасного Орфея

Студента техникума Козин
К себе в гостиницу завлёк
И с ним в весьма пикантной позе
В постель двуспальную залёг.


Но нежный отрок был подсадкой –
В дверь загремели прохаря.
И, оторвав от жизни сладкой,
Певца сослали в лагеря.

К судьбе Орфея вохры грубы
И каждый шаг его секут,
И за накрашенные губы
Свинцовой бляхою секут.

За подведённые ресницы
И нитку тонкую бровей
Ему отбили поясницу,
И он орал: «Аз ох ун вэй!»

И по Союзу слух запущен –
Поверить всяк в него горазд –
Что Козин в зоне был опущен,
Что он пассивный педераст.

Как только слухи охватили
Всю необъятную страну,
Его тотчас освободили –
Всех зэков лагеря жену.

За шестьдесят уже Орфею.
Сердит, обижен на закон,
Предпочитает он кофею
Чистейший спирт и самогон.

В бутыль огромную сливает
Опивки всякой бормоты
И в одиночку выпивает
В районе вечной мерзлоты.

Ему уж больше девяноста
И, хоть под старость обветшал –
Не пропустив любого тоста,
За раз стакан опустошал.

Любил слащавость комплиментов,
Хотя башкою не владел,
И с вожделеньем на студентов
По телевизору глядел.
Tags: слава великому медведеву и путину тоже!
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments